Юлия Аксенова
Юлия Аксенова

Юлия Аксёнова

Центр современной культуры «Гараж» за годы своего непродолжительного существования уже успел стать культовым местом для людей, интересующихся современным искусством. Или делающих вид, что они им интересуются. Такова участь актуального искусства: ходить на него модно, а разбираться в нём - сложно. В числе таких разбирающихся - молодой куратор, специалист по современному искусству Юлия Аксёнова. С Юлией мы поговорили не только о «Русских утопиях», которые она собрала вместе с Татьяной Волковой, но и о последней привозной выставке картин Марка Ротко.

Интервью Анна Меликова

Анна Меликова: Какое переживание, связанное с современным искусством, было для вас самым сильным? После чего вы решили посвятить себя кураторской деятельности?

Юлия Аксенова: У меня два образования, первое из которых экономическое. Я, конечно, ходила на выставки, но никогда не представляла, что это будет связано с моей профессией. Потом мне в руки попался «Художественный журнал». Хотя я до этого читала книжки по модернизму и по концептуализму, из журнала я не поняла ничего. И меня шокировала сама суть, что есть сфера, которая мне непонятна. Мне захотелось в этом разобраться. 

АМ: А экономика, в отличие от искусства, была для вас полностью понятной?

ЮА: Да, экономика понятна: есть маркетинговые стратегии, которые все просчитывают, медиа, которые все разжевывают. Мне кажется, современное искусство - это та область, где еще сохраняется элемент таинственности, непонятности. И главное - никогда невозможно найти этот секрет, потому что их там очень много. Ты открываешь для себя один секрет, кто-то - другой и т.д.

АМ: Получается, настоящий интерес к современному искусству у вас изначально вызвала теория...

ЮА: Да, это переживание было эстетическим не визуально, но интеллектуально. 

АМ: Как вам кажется, можно ли вообще адекватно оценивать современность? Не велик ли риск ошибиться при полном отсутствии временной дистанции, когда ничего еще не утряслось, не устоялось и не было возможности осмыслить произошедшее? Ведь «большое видится на расстоянии». 

aksenova2.jpg
ЮА: Мне кажется, только так и нужно. Если «здесь и сейчас» не существует, то современное искусство не будет современным. Вы приходите на выставку и понимаете, что это что-то совершенно новое, что-то абсолютно другое. Может, через десять дней оно будет уже не актуальным. Есть целое направление ситуативных вещей: произошло какое-то событие, и в это событие встраивается художественная акция. Есть конкретное здание, и там размещается инсталляция. Происходит перманентное реагирование на импульсы настоящего. Чем быстрее ты среагируешь, тем точнее будет твоя реакция. Я не говорю сейчас о качестве. 

АМ: А если поговорить как раз о качестве? Сейчас, когда «Гараж» предоставил свое пространство одновременно для живописи Марка Ротко и проектов «Русские утопии» и «Футурология», после посещения всех трех выставок велик соблазн сказать, что Ротко - это действительно некое вневременное Откровение, а представленные в других залах арт-объекты - это плевок, выдающий себя за водоем. Можно ли отличить современное искусство от откровенной халтуры? 

ЮА: Современное искусство ни в коем случае не хочет погрузить вас в этот священный трепет, иначе это уже не современное искусство. Современное искусство действительно занимается плевками. 

АМ: То есть это плевок, осознающий себя плевком?

ЮА: Конечно. Тут нет претензий на что-то великое. Посмотрите историю искусства: почему на выставках стали выставлять говно? Почему одним из великих перформансов  стал именно плевок художника, а именно Брюса Наумана.  Он набрал в рот воды, вышел и плюнул на публику. Искусство происходит здесь и сейчас. Художнику важно, что есть он, есть люди, которые это воспринимают, и в этом месте, в этом времени совершается взаимодействие. Через две минуты люди выйдут, и забудут об этом событии. Но на самом деле плевок остается в истории как один из шедевров современного искусства. 

АМ: Вы говорите о взаимодействии с публикой. Тем не менее когда я стою у картин Ротко, я чувствую, что они, по факту не имея ко мне никакого отношения, в этот момент обращаются именно ко мне. И обращение это очень личное, интимное. Когда я наблюдаю экспозиции «Футурологии» или «Русских утопий», у меня есть ощущение, что это обращение адресовано только безличному времени, той самой современности, с которой так называемые художники сводят свои счеты. 

ЮА: Это странно, потому что на этих выставках как раз все проникнуто теми смыслами и теми вещами, что вас окружают в повседневной жизни. От первого до последнего объекта. Это как раз имеет к вам непосредственное отношение.

АМ: Но разве для искусства достаточно просто экспонировать окружающие объекты?.. Получается, в современном искусстве слишком много современности и слишком мало искусства.

ЮА: В обычной жизни вы всех этих вещей не замечаете. В выставочном пространстве они окружают вас совсем по-другому. Вы приходите в зал современно искусства и видите, что здесь - газон, здесь - фотообои. Начинаете думать, почему это искусственное и естественное здесь так странно сочетаются. Почему у Александра Бродского такая странная квартира, в которой по-особому расположена мебель. Почему ковролин, который лежит в офисе, вздымается волной. Это другой взгляд на современность. Люди делятся на два типа: кто-то приходит и говорит, как ему это все надоело, и идет смотреть Ротко, а кто-то наоборот удивляется, что привычные вещи могут выглядеть совершенно по-новому.

АМ: Если проводить параллели с кино, то, что вы сейчас описываете, можно сравнить с российской новой драмой.

ЮА: Главное в драме - момент отстранения. Одно дело, когда у вас сосед матом все время ругается, и другое - когда вы видите это в искусстве. Вы отстраняетесь от этой ситуации и обретаете новый эстетический взгляд.

АМ: Но современное искусство как раз характеризуется отсутствием рамки в прямом смысле этого слова. Это некая организация пространства, в которое вовлекается посетитель выставки. Как можно быть одновременно частью пространства и отстраняться от него?

ЮА: Именно в этом и заключается смысл. Здесь все держится на тонкой грани, когда вы и в, и вне. По-моему, только искусство дает возможность пережить такой опыт: вы входите в пространство и в то же время оставляете за собой право посмотреть на него со стороны. Так же, как и с Ротко: вы можете подойти очень близко, и тогда вы увидите мазки; вы можете отойти подальше, и вы увидите картину целиком; вы можете найти тот баланс, когда попадете в запрограммированное Марком Ротко измерение и будете там плакать. Вы сами регулируете это отношение.

АМ: В современном искусстве еще остается место таланту, или все занимает проблема актуальности?

"Вас не запирают в одну закрытую комнату, и вы там не стоите и не претесь от этих прекрасных вещей..."
ЮА: Конечно, остается. На моей выставке мне нравится несколько вещей. Когда вы делаете выставку, некоторое количество работ неизбежно будет среднего качества. Это не экспозиция из коллекции Франсуа Пино, в которой одни шедевры. Смысл таких выставок - показать, спровоцировать, обсудить (поэтому для меня очень важны дискуссии). Я не считаю, что на них представлены какие-то гениальные работы. Хотя мне кажется, один из лучших проектов принадлежит Бродскому. У Чернышевой прекраснейшая инсталляция. Талантов всегда существовало мало: было пять человек в нью-йоркской школе, ну и нас тоже пять человек. Хотя сейчас в эту сферу ринулось больше людей. 

АМ: Если говорить об искусстве, то какой глагол вы считаете уместнее: «чувствовать» или «понимать»? Возможно ли «чистое восприятие», не требующее знания культурного контекста?

ЮА: Нужно и понимать, и чувствовать. Чувствовать - проще. Вы приходите и понимаете: «Класс!». Раньше я очень любила чувствовать, а потом когда ты начинаешь заниматься текстом, ты любишь уже сам текст. Тебе уже важнее то высказывание, которое за всем этим стоит. Главное, чтобы не было ощущения немоты. Нужно стараться заговорить с самим собой. Произведение, даже если оно кажется тебе отвратительным, должно заставить тебя сформулировать твое отношение. Просто наслаждаться искусством - этого мало. Искусство должно быть авторитарным и должно диктовать свою волю. 

АМ: По поводу воли самого искусства: известно, что Ротко был очень требователен к пространству, в котором выставлялись его работы. Как Вам кажется, выставкой в «Гараже» он был бы доволен? 

ЮА: Трудно сказать, потому что я видела Ротко в лондонской Tate Gallery. Она мне понравилась больше. Мне кажется, что-то здесь неправильно.

АМ: Что именно, кроме цвета стен, который в «Гараже», в отличие от Tate Gallery, не серый, а белый?

ЮА: Наверное, еще свет.

АМ: Слишком приглушенный? Ротко хотел, чтобы картины выставлялись в приглушенном свете. Но здесь, вам кажется, перестарались?

ЮА: Думаю, есть такой момент. Но этой выставкой полностью занималась Pace Gallery, в чью работу невозможно было вмешаться. 

АМ: Не знаете, было ли у них желание заполнить выставочное пространство близкой по духу живописи Ротко музыкой? Например, «Сбитой симметрией» Фелдмана или его же Rothko Chapel?

ЮА: Мы хотели раздавать людям наушники или даже пустить музыку внутрь. Но там со звуком проблема: кураторы сделали здесь столько ограничений... Боятся, что при малейшем шуме краска начнет осыпаться. А картины очень дорогие. 

АМ: После открытия выставки Марка Ротко в «Гараже» состоялся концерт, на котором играли Фелдмана. Вы остались им довольны? Все-таки музыка Фелдмана предполагает полное погружение, а не такое фоновое восприятие.

ЮА: Я поначалу была в шоке: здесь бегали дети, люди ходили туда-сюда... Но потом я подумала, что это тоже интересная инсталляция, которая, в отличие от Ротко, получилась очень современной. Вас не запирают в одну закрытую комнату, и вы там не стоите и не претесь от этих прекрасных вещей. Здесь кто-то ест, здесь ходят люди, а здесь находится некая зона. И вы существуете на границе: можете погрузиться в музыку, а можете отойти. Такое восприятие сравнимо с дзенским. Я в итоге решила, что это можно считать не промахом, а даже новым типом презентации такого события. Все зависит от настроя самого человека.

АМ: Как вам кажется, с каким настроем приходит публика на Ротко? Много ли среди посетителей тех, кто действительно целенаправленно идет увидеть его картины и испытать тот религиозный трепет, о котором мечтал художник? 

ЮА: Мне кажется, все воспринимают Ротко довольно позитивно. Народу нравится. Нет?

АМ: У меня другие наблюдения. Мне кажется, что люди, во-первых, в основном ведутся на бренд, и им любопытно взглянуть на одного из самых дорогих живописцев XX столетия. Во-вторых, они просто приходят в «Гараж», который стал модным местом. Я часто вижу на лицах снисходительную улыбку либо откровенное недоумение: люди, по их словам, не понимают, за что они платят деньги. Как относиться к такой реакции? Это сказывается общая необразованность населения?

ЮА: Мне кажется, если рассуждать глобально, то на Западе искусство вытеснило религию. В России этого не произошло. По уровню сакральности восприятия институт культуры у нас находится ниже, чем институт церкви. На Ротко закончился большой стиль. Это последний живописец, который показал, что может быть так. Потом пошел поп-арт, и развитие искусства свернуло на другую тропу. Ротко - это последний этап романтизма. Вспомните Иванова, который хотел создать храм искусства. Немецких романтиков, которые жаждали тотального восприятия, где будет и религия, и искусство в разных его проявлениях. И вам при этом должна была открыться некая истина. Мне кажется, в России от искусства Откровения ждут немногие. 

АМ: А чего ждут?

ЮА: Наслаждения. Мне кажется, от Ротко не так легко получить наслаждение. Для этого надо иметь определенную оптику. Здесь важно, с каким отношением вы идете на выставку: с потребительским или нет. Все-таки западный зритель воспитан по-другому. Там музей репрезентирует сакральный институт, в котором можно посмотреть на что-то очень важное в нашей жизни. Там сохранен пиетет к искусству, возвышенное отношение. В России статус художника очень низок. 

АМ: Вы считаете, что таковы тенденции нулевых, или же эта ситуация вообще типична для нашей страны?

ЮА: Так было всегда. Конечно, есть круг элиты, где царят иные законы. Но в обществе так было всегда. Может, с писателями дело обстоит немного лучше.

АМ: То есть наше сознание по-прежнему литературоцентрично?

ЮА: Все говорят об этом литературоцентризме. Иногда мне кажется, что это бред, а иногда я все-таки вынуждена согласиться. 

АМ: В то же время бытует мнение, что у нас население уже почти не читает.

ЮА: Значит, у нас особый литературоцентризм - без литературы! Откройте западные журналы: там постоянно публикуют материалы о художниках. В России был какой-то момент, 1990-е годы, когда они все повылезали. А в целом у нас общество отдельно, власти отдельно, художники отдельно. 

АМ: Как вам кажется, XXI век может еще создать нечто грандиозное? Например, Гертруда Стайн в эссе о Пикассо пишет, что XX век был менее рационален, чем XIX, но рациональность грандиозности не создает. 

ЮА: Поживем - увидим. Искусство очень зависит от социально-экономических условий. Всплеск искусства связан либо с большим притоком капитала (как в эпоху Возрождения), либо с завоеванием территорий (как в Средневековье), либо с революциями (как в XX столетии). 19 мая в «Гараже» как раз будет лекция одного из ведущих политологов, который хорошо видит общую картину в мире и может сделать прогнозы по ее развитию. 

АМ: И все-таки современное искусство - это скорее политическое высказывание, чем поэтическое?

ЮА: Оно может быть и поэтическим, и политическим. Но сейчас я не стала бы ждать от него чего-то радикального. Сначала должны произойти какие-то потрясения, а уж там посмотрим. Все прогнозисты говорят, что наша капиталистическая система уже не справляется с теми функциями, которые на себя когда-то возложила. Условия меняются, а система вроде все та же. Сейчас мы просто доживаем. Хотя непонятно, сколько еще будет длиться это доживание, но потом должна наступить смена парадигм. Правда, у меня есть радикально настроенные друзья, которые мысленно уже там, в будущем.

АМ: И как оно выглядит, их будущее?

ЮА: У всех по-разному. Есть евразийцы, есть анархисты. Такую выставку было бы интересно сделать. Она бы как раз репрезентировала современный мир, но это уже не относится к искусству. Если бы я представила все эти микрогруппы, это было бы уже социальное исследование, которое не имело бы ничего общего с искусством. Ведь искусство через отстранение работает с дискурсами, а не с текстом от себя. 

АМ: В «Гараже» помимо выставок организовываются лекции, дискуссии, который помогают публике погрузиться в контекст. Каждые выходные вы показываете документальные фильмы, посвященные творчеству Ротко... Чем планируете радовать дальше?

ЮА: Сейчас еще добавились новые фильмы. Теперь там будет интервью с очень важным теоретиком эпохи модернизма, Гринбергом, который откопал Поллока. Ну и дальше у нас солидные планы: вместо «Русских утопий» 17 июня откроется выставка «Сто лет перформанса» - масштабная документация истории перформанса. Параллельно будут проходить выставка Франческо Веццоли и инсталляция группы АЕС.  В общем, будет на что посмотреть.

Оставить комментарий:

You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this. Content here allows you to leave out noscript tags. Include a link to bypass the detection if you wish.

Для подписки на все обновления по email (раз в сутки) введите Ваш адрес:

Etoday - ежедневный интернет журнал: последние новости, фото знаменитостей, мода, спорт.