Жако Ван Дормель всегда подчеркивает, что стал режиссером только лишь для того, чтобы иметь возможность средствами кино воссоздавать процессы мышления и восприятие реальности. «Господин Никто» -- апофеоз многолетних размышлений режиссера о судьбе и времени, подкрепленных научным мнением. Готовясь к фильму (работа над которым продолжалась в течение 14 лет, благодаря чему российские кинокритики уже прозвали Жако Ван Дормеля бельгийским Алексеем Германом), режиссер консультировался у ученого, лауреата Нобелевской премии Ильи Пригожина, который в частности исследовал феномен времени. Получившийся продукт можно смело назвать физико-философской притчей, сопровожденной красивым, технически изощренным видеорядом и всемирно известными музыкальными композициями, начиная c Gnossienne 3 Эрика Сати и заканчивая Where is my mind Pixies.

Плотью для своих идей Ван Дормель выбрал историю некого старика Немо, который в 2092 г. остался единственным смертным на всей планете и перед кончиной старается припомнить всю прошлую жизнь со всеми поступками, решениями, бурными событиями и одной-единственной любовью. Но связного рассказа у Немо не получается: он постоянно путается в своем прошлом, убивает и воскрешает себя в воспоминаниях, делает один выбор, а потом меняет его на другой, да и единственной любви у Немо оказывается как минимум три варианта. Все противоречащие друг другу истории, рассказанные дряхлым стариком в шаге от смерти, приводят к одному выводу: «Все на свете могло быть другим, но имело бы тот же самый смысл». И Немо, у которого в памяти перемешалось такое множество пространств, времен и историй, что кажется, будто он и вовсе не существовал, умирает, громко смеясь над этой забавной штукой -- жизнью.

Работая над фильмом, Жан Ван Дормель записывал свои разрозненные идеи на карточках, сортировал их, складывал в несколько связных историй, а потом снова дробил это линейное повествование, чтобы выразить собственное представление о жизни. Именно отказ от аристотелевской схемы в пользу древовидной, столь типичный для постмодернистичного мироощущения, нашел в фильме живописное воплощение, рифмующееся с известнейшими картинами прежних лет. В эпизодах со вставками из научных текстов «Господин Никто» перекликается с «Моим американским дядюшкой» Алена Рене, в сценах с разлагающимися животными - с «Зет и два нуля» Питера Гринуэя, медленное умирание главного героя, транслируемое в прямом эфире, напоминает «Шоу Трумена» Питера Уира, внимание к милым деталям невольно отсылает к «Амели» Жан-Пьера Жене, а периодически появляющийся в кадре летящий листик выполняет ту же функцию, что и перышко из «Форреста Гампа» Роберта Земекиса. Весь этот калейдоскоп образов, при небольшом потряхивании демонстрирующий все новые и новые смысловые узоры, не поддается однозначной трактовке. На этом настаивает сам Ван Дормель: поначалу кажется, что все причины и следствия должны выстраиваться в форме воронки, устремляясь в одну точку, которая дает всему смысл. Но жизненный опыт убеждает в обратном: самые прекрасные эпизоды в жизни отнюдь не необходимы, а завершающие моменты ничего не объясняют.