Шарунас Бартас
Шарунас Бартас: Если я себе не вру, я не вру другим
В рамках фестиваля 2morrow прошла полная ретроспектива фильмов литовского режиссера Шарунаса Бартаса. Для широкой публики это имя, к сожалению, до сих пор остается малоизвестным, в то время как Бартас -- один из самых самобытных и мощных современных режиссеров, чье творчество не поддается ни определению, ни сравнению.
Сам Шарунас о любимых режиссерах и писателях говорит нехотя. Да, любит Искандера и Паустовского, но на такие вопросы, замечает Бартас, лучше не отвечать: называешь кого-то одного, забываешь другого, и получается, будто врешь. Любая конкретика упрощает реальность. Будучи в творчестве радикалом, который доводит до предела любое состояние, в беседах Шарунас -- полная противоположность. В жизни он избегает пределов, как и любых классификаций.
-- Это первая ретроспектива ваших фильмов в России?
-- Нет, была еще лет восемь назад в московском Доме кино.
-- В документальном фильме «Один в поле -- воин», режиссером которого выступил Гийом Кудре, проработавший с вами несколько лет, была попытка разложить по полочкам ваше творчество. Вам не кажутся такие попытки лишними?
-- Не знаю. Пусть будут. Гийом Кудре снимал не только обо мне, но и о себе. Это его взгляд. Меня не раздражают чужие разборы моих фильмов. Я просто к этому не имею никакого отношения. Я могу раздражаться только когда меня самого просят или требуют это сделать. Точнее -- когда требуют. Когда просят, я не раздражаюсь. Есть снятые мной фильмы. По поводу них все уже сказано. Иначе мы должны были бы вместе с фильмами выпускать еще и буклетик с объяснениями.
-- Я как раз не собиралась проникать непосредственно в ваши фильмы. Вы выразили там то, что, казалось бы, вообще не поддается выражению. И расспрашивать об этом, внедряться в эту хрупкую субстанцию не имеет смысла... В картине «Один в поле -- воин» прозвучала информация о том, что вы начинали как фотограф. В этом Гийом Кудре усмотрел скрытую причину отсутствия слов в большинстве ваших фильмов.
-- На самом деле я никогда не был фотографом, хотя фотографировал с шести лет. Это разные вещи. Фотограф -- это человек, который зарабатывает фотографиями деньги. Я таким человеком не был. Поэтому то, что вы сказали, -- скорее интерпретация Гийома Кудре. Видимо, ему так показалось, хотя я лично не вижу никакой связи: статичность и фотографирование. Если следовать его мысли, то люди в моих фильмах должны были бы не двигаться. Это могла бы быть аппликация статичных кадров.
-- Такое чувство, что ваш первый неполнометражный фильм «Памяти минувших дней» был назван документальным лишь потому, что на тот момент еще было непонятно, какие фильмы вы будете снимать дальше. По сути, он не сильно выделяется на фоне ваших остальных фильмов. Это не документальный и не игровой фильм. Это вот такое ваше кино.
-- Я и не задавался вопросом, документальный это фильм или игровой. Он делался еще во время ВГИКа, и там документалисты говорили, что это игровой фильм, а игровики -- что документальный. Никто не знал, как это назвать.
-- А правда, что только в нашей стране существует деление кафедр: отдельно кафедра документального кино, отдельно -- игрового?
-- В других странах такого действительно нет. Думаю, это обусловлено тем, что ВГИК просто готовил много пропагандного, якобы документального материала. Было невероятное количество хроник, журналов. Перед каждым фильмом выпускали журнал. Поэтому была потребность в людях, которые будут делать такое кино. Так же, например, как актерские вузы готовят в основном актеров для театров. Там нужен валовой постоянный приход.
-- Существует мнение, что кинематограф в попытках нащупать нечто подлинное обращается к низам, отбросам общества, к людям, которые выкинуты из системы, потому что они не врут.
-- Я не верю в это. Абсолютно не согласен. Бомжи врут так же, как все остальные. К тому же я не думаю, что вранье почему-либо не может быть названо документальным явлением. Вранье -- это часть жизни человека. Люди врут, в том числе для того, чтобы выдать себя не за тех, кто они есть. Чтобы нравиться.
-- Кому хочет нравиться бомж?
-- Самому себе. Как и любой другой человек. В этом -- проблема и закомплексованность людей: они сами себе не нравятся и ошибочно думают, что своим особенным поведением себя переделают. Они идут по поверхности: человек хочет быть хотя бы красивым снаружи, если у него не получается быть красивым изнутри. Что касается меня, то, например, в «Коридоре» я не показываю «отбросы общества». Я показываю людей. Они три-четыре месяца сидят в тайге, охотятся, зарабатывают много денег. Потом они пьют и дурачатся. Я знаю очень многих людей, которые и напиться могут, и облевать бар, и подраться, но не всегда, не каждый же день. Просто если я буду показывать именно этот денек, то это будет так.
-- Вы снимали разные пространства: комнаты, коридоры, пустыни, побережье. Вы лично ощущаете себя спокойнее в закрытом или открытом пространстве?
-- Мне не важно. Важно само пространство, а открытое оно или закрытое -- нет. И что значит открытое пространство? Это ведь не только природа. Город -- тоже открытое пространство. Иногда я могу чувствовать себя в нем неуютно, но не из-за зданий. Здания не мешают. Мешать человеку может только он сам. В городах мешает отчужденность людей, потому что их слишком много в одном месте. Если вы приедете в деревню, то любой человек с вами будет здороваться. В городе, если вы упадете в обморок, то вряд ли кто-то быстро к вам подойдет. Людей слишком много, чтобы они, будучи искренними, могли со всеми общаться, заходя в метро. Поэтому они закрываются и становятся необщительными. А сами постройки... Есть, конечно, эстетически неприятные места, но на меня ничто не давит. Открытое пространство надоедает так же быстро, как и город. Если сидеть на одном месте, все начинает угнетать.
-- Судя по вашим фильмам, для вас очень важно перемещение. Каждый ваш фильм -- это блуждание в пространстве.
-- Для меня перемещение очень важно, хотя многим, наверное, оно мешает. С другой стороны, просто так перемещаться я тоже не люблю. Туристически я не разъезжаю, потому что ничего от этого не получаю. Если я не знаю людей, в чьем месте я провожу достаточно много времени, меня само это место не интересует. Города быстро становятся одинаковыми. Сначала можно поехать в Париж и подумать, какой это распрекрасный город. А потом ты вообще перестаешь чувствовать разницу: Нью-Йорк, Париж, Москва, Лондон, Вильнюс...
-- Вы по жизни скорее предпочитаете занимать позицию наблюдателя, чем активного деятеля?
-- Я очень активный деятель. Очень. И в случае общения -- тоже. То, что есть в моих фильмах, -- это не наблюдение.
-- Практически в каждом вашем фильме присутствует чужак, чьими глазами мы наблюдаем за всем.
-- Это другое. Это не наблюдение, а присутствие. И я не стал бы называть кого-то чужаком. Каждый отдельный человек противопоставлен другим людям. Он закрыт в своей голове. В фильмах очень мощное присутствие. Там нет текста, и крупные кадры не даются путем наблюдения.
-- На мастер-классе вы сказали, что предпочитаете не смотреть чужие фильмы, потому что вас это расстраивает.
-- Я не легко их смотрю. Есть люди, которые очень много смотрят кино и смотрят его поверхностно. Я не могу так. Меня расстраивает, если мне фильм не нравится, поэтому я смотрю, наверное, меньше, чем другие режиссеры.
-- Вы очень редко называете чьи-то имена, избегаете упоминания фильмов и книг, практически никогда никого не цитируете. Вы -- полная противоположность Годару. Такое ощущение, что вы совершенно не постмодернистский человек.
-- Я не понимаю этих абсолютизаций. Что значит вообще современный человек? Это бабушка, мальчик, который вырастет, или мужчина тридцати лет? Я не знаю, что такое эпоха. Сегодня живут люди. Завтра часть из них умрет. Какая тут эпоха? Называя что--либо эпохой, мы делаем обобщение, оглядываясь назад. Двадцатипятилетний человек говорит про эпоху, хотя я, будучи его старше, ту эпоху видел и знаю, что он не прав. Эпоха -- это классификация. Если мы говорим о времени, то я предпочитаю думать о том, что было, и даже представлять, что может произойти. Но это время, а не эпоха. Эпохой надо называть уже позже, когда что-то произошло, прошло несколько столетий. Вот была эпоха Возрождения, а в это время никто не понимал, что что-то возрождается. Тем, кто эволюционировал, говорили: вы не из этой эпохи, вы творите непонятно что. А когда прошло время, стало очевидно, что именно они сделали ту эпоху. Наше время так быстро меняется: за последние 20 лет произошло столько изменений. Как это можно назвать эпохой, я не представляю. Что в ней общего?
-- К примеру, в современном мире человек поглощает больше информации, чем он может обработать, и в результате он ничего не усваивает.
-- Можно так говорить, но я начинаю в этом сомневаться. Просто человек не видит необходимости держать эту информацию. Он поглощает столько, сколько может. Будь то человек Средневековья или современный. Я общаюсь с молодыми людьми. Они не видят необходимости поглощать информацию, потому что они могут нажать три кнопки в Интернете.
-- В том-то и проблема, что ничего не остается в голове, потому что всегда можно обратиться к Интернету.
-- Значит, человек не переполнен информацией. Она ему не нужна. Человек читает столько, сколько ему надо, и запоминает столько, сколько может. Все остальное он отбрасывает. Так было испокон веков. Помните, o tempora, o mores? В каждом рассуждении о времени вы найдете возмущение настоящим и стремительно надвигающимся будущим, а также воспоминания о том, как было раньше. Но я знаю, что человек всегда так делал: он вбирает информацию, потом останавливается. Когда у него появляется много прошлого, он начинает делать выводы.
-- То есть из столетия в столетие человек не меняется?
-- Нет. По крайней мере, у меня нет тому доказательств. Можно взять Библию и понять, что человек никуда далеко не ушел, кроме технического прогресса.
-- Если вернуться к фильмам: в первой вашей полнометражной картине еще присутствует нарратив, после нее вы уходите в неописуемые пространства с отсутствием диалогов, причинно-следственных связей, сюжетных линий. А потом от «Свободы» неожиданно переходите к «Семи невидимкам» с диалогами и сюжетом. В искусстве обычно наблюдается обратная тенденция: например, писателям необходимо создать определенное количество романов в традиционной форме, чтобы дойти до минимализма, экономии слова...
-- Я свои традиционные романы отписал. В смысле, я ведь снимал фильмы и до того, как другие мои картины стали выходить на экран. Мне пришлось понять, что для того, чтобы делать так называемые традиционные вещи, мне надо пройти через то, через что надо. Через самые элементарные и важные моменты. Чтобы сделать диалог живым, нормальным, необидным, надо сначала обойтись вообще без диалога.
-- То есть для вас «Коридор», «Дом», «Нас мало», «Свобода» -- всего лишь этап, который нужно было пройти?
-- Это процесс. Такая лестница. Ты можешь перешагнуть через две ступеньки. Если постараешься, перепрыгнешь через три. Но через пять у тебя не получится. А я не летаю, я хожу.
-- Но это те ступеньки, которые надо было просто пройти, не останавливаясь на них?
-- Человек не может останавливаться: он либо падает вниз, либо поднимается вверх.
-- Такая форма себя исчерпала? Почему в какой-то момент вы решили впустить диалоги в свои фильмы?
-- Я никогда не был против диалогов. Но я всегда понимал, что в данном фильме, с данными возможностями я не могу позволить себе говорить словами. Это непросто объяснить. Точнее -- просто, но нужно смотреть с другой стороны. Отсутствие слов -- это не молчание. Есть лица, которые много выражают и говорят больше. Многие придают чрезмерное значение вербальному общению, потому что они используют его каждый день. Вот смотришь на человека и думаешь: «Ты пизди, пизди, а я послушаю». Но ты смотришь на человека, а не слушаешь его слова. Слова -- это помощь в общении, но не общение само. Человек изначально считывает мимику, глаза, жесты, интонацию, но не смысл. Вот когда его все это устраивает или не устраивает, он обращается к смыслу.
-- В следующих фильмах вы не собираетесь уходить от слов и сюжета?
-- Нет, не собираюсь.
-- На своем мастер-классе вы сказали, что чувствуете собственную ответственность перед зрителем. Что значит эта ответственность?
-- Я не имею права врать зрителю. Это и есть ответственность. Если я себе не вру, я не вру другим.
Оставить комментарий: